scotch_ (zhab) wrote,
scotch_
zhab

И еще немного о неуставных взаимоотношениях.

Так получилось, что я был знаком и переписывался и с Питерским писателем Олегом Стрижаком.
Олег служил на флоте, и написал великолепную вещь “Долгая навигация”. Книга случайно попалась мне в магазине в самом начале девяностых. Потом, приехав в Питер, я позвонил Олегу и оказалось, что мы живем совсем рядом. Так началось наше знакомство.
Потом я вернулся в Ригу, и мы переписывались.
К сожалению, сейчас не поддерживаю контакт с Олегом, он достаточно сложный человек и наши пути разошлись. Но, я считал и продолжаю считать, что Олег написал одну из лучших книг о флоте.

В послесловии, К “Долгой навигации” есть еще одна маленькая глава, написанная мелким шрифтом. В этой главе Олег пишет о своем корабле и о годках. Прочитайте, это тоже о неуставных взаимоотношениях. О том, как это было глазами очевидца. Упомянут там и опыт стукачества, что получается, когда… в прочем, глава перед вами. Читайте.




Глава из книги ''Долгая навигация''
Много лет я не был на моем корабле. Недавно говорил с моряками, которые хорошо знают бывший мой корабль "по-соседски". И когда я сказал, что в мое время на корабле был хороший и здоровый дух, один из старшин, с сумрачной и чуть странной интонацией (мне почудилась в ней зависть), проворчал: "Там и сейчас дух здоровый". Значит, то, что восприняли мы от наших старшин и годков и что, как умели, передавали нашим салажатам, сохранилось...
У нас в бухте некий "дредноут" заслуженно пользовался дурной славой. Однажды мы с боцманом стояли на рострах и смотрели, как на тот корабль взбегают по сходне молодые, из учебки. И боцманюга мой вдруг закричал с яростью: "Повели! Матросов! Повели, лентяев из них делать! Бездельников"! И сколько же боли было в его крике. Тысячу раз он прав. Каким будет матрос почти всегда зависит от того, на какой корабль он попадет.
Нынешней весной меня пригласили на небольшой ракетный корабль: прочли "Долгую навигацию" и захотели поговорить. Полазил я по кораблю вволю, по всем отсекам, боевым постам, кубрикам. И подумал, что на таком корабле я бы служил с удовольствием. Спокойствие, чистота. Ясный и спокойный взгляд моряков, когда они говорят со своим начальством. Уверенность и достоинство; никто не задерган, не затравлен, никто не тянется "служить" или "править службу". Люди, смотрю на командира, молоденького "кап-три", да первогодка матроса, исполняют свое дело, уважают других и себя.
Я очень развеселился, когда на вопрос, как идет жизнь на корабле, один матросик, обстоятельно подумав, ответил: "Да ... всё примерно так, как у вас в книжке".
Меня не раз спрашивали (первое издание "Навигации" вышло в 1981 году), много ли правды в этой книжке. Хороший вопрос , как говорил один мой знакомый командир подводной лодки, когда вопрос требовал ответа не в двух словах. Есть в книге страницы, которые теперь мне видятся неправдивыми: потому что они не очень удачно написаны; а меж правдой и хорошим письмом существует связь жесткая и недвусмысленная. Другое дело, что литература — не вахтенный журнал и не протокол. Cказка — ложь, и литература есть чистый вымысел. Чепуха, будто литератор "отражает жизнь". Хороший писатель творит жизнь, он создает свой мир: своею мыслью, талантом, пером. Одним это удается хуже, другим лучше: Чичиков и Ноздрев в тысячи раз реальней и живее множества людей, что рождались, жили и умирали "во времена Чичикова". Изначально я не собирался сочинять отчет о происходившем на борту моего корабля. Друзья, с кем вместе я служил, очень неодобрительно отнеслись к вариантам рукописи. "И не было ничего такого. То есть, было: но все было не так" ...
Через десять лет произошли обычные (и загадочные) изменения в их памяти, и книга им стала казаться документом, фотографией, дневником. Есть мнение, что литература должна говорить всю правду, иначе она не литература. Я не знаю, что такое "вся правда". Грешно требовать от "Я помню чудное мгновенье" обличений Аракчеева. Если в одной главе голодный матрос будет скрести палубу, а в соседней главе вор и взяточник член правительства будет предавать идеалы. Я не уверен, что из суммы таких глав выйдет достойный роман. После возвращения с флота к нам доходили разные слухи, что такой-то командующий флотом снят за громадные валютные махинации (закупка продовольствия в иностранных портах). Что такой-то адмирал, после года следствия, заявил, что готов дать показания о том, куда делась импортная техника на миллионы долларов: и в ту же ночь умер в камере. Что памятник архитектуры, сгоревший в такой-то базе, все еще не восстановлен, зато у двенадцати адмиралов в округе (чисто по Гоголю) появились крепкие каменные дачи... Сто тысяч подобных истории, богатые семидесятые годы.
Не знаю, правда ли все это: наша гласность об этом молчит. Живя в кубрике, в самом начале семидесятых, ничего такого мы не знали. И признаться, не интересовались. Мне жаль иногда прежнего названия книги, оно было точнее. Книга называлась: «Навигация, четыре темы». Тема первая: вёсла. Тема вторая: специальность...
Где-то в тексте замечалось, что из многих и многих тем одной навигации автор сегодня счел возможным взять лишь эти четыре. Таким приемом создавался большой объем нерассказанного, создавалась известная свобода внутри книжки. Но с молодым сочинителем (будь он седой старичок) в издательствах разговор короткий , как на гауптвахте. Название велели переменить. Тебя печатают ? В ножки кланяйся !
Когда я писал книгу, у меня был выбор. И я четко решил, что на мой корабль я не возьму ни одного дурака, ни одного подлеца. Ко всякой грязи можно поворотиться спиной - как и учили древние мудрецы. Во флотской жизни много утомительнейшей чепухи. Говорить о ней - значит писать совсем другую книгу.
Ну, был у меня командир корабля, пивший вмертвую. Седой, адмиральского вида, кинутый к нам за грехи: в годах и чинах, излишне значительных для малого корабля. На походе, днем, надирался "до бесчеловечности", раздевался на мостике догола, отдавал невероятнейшие приказания - и все держали под козырек. Флот! Мне довелось еще в жизни встречаться с этой отвратительной смесью капитанского самодурства и придури алкоголика ...
Комсорг, задерганный в политотделе криком на тему, почему сорвано комсомольское собрание, не выдержал и ляпнул: да потому что докладчик (наш "капитуся") пьян был , на ногах не стоял, мычал полтора часа, только непонятно что. Ляпнул комсорг чистую правду, веселое было собрание, но за клевету его вышибли из комсоргов, разжаловали из старшин первой статьи в матросы, лишили первого класса специальности и дали третий, как салажонку. Завели было на него уголовное дело, но одумались. "Капитусю" вскоре списали "на пенсион". В кубрике крушение комсорга приняли с полнейшим безразличием: "А не писай против ветра! У них своя жизнь. У нас своя".
Когда у нас на борту, в запертой каюте, застрелился комдив, разговору едва хватило на два дня. Когда застрелился мичман с торпедного катера, перед тем стрелявший из автомата в жену, разговору хватило дня на четыре.
В своей жизни кубрик разбирался сам. Перевели к нам бойкого юношу, старшего матроса. Через три месяца его вычислили: осведомитель замполита дивизиона кораблей. Продал его сам "зам" (редкий ангел, теперь он юрисконсульт в гаражном кооперативе) грозил годкам компроматом и привел факты. А уж кто один знал такие различные факты, сосчитать было нетрудно. Позвали юношу на ночную палубу, кратко поговорили: без битья. Той же ночью он исчез с корабля: видимо, тем испугали, что он за борт упадет или еще что. Драки случались. В глухом отсеке, один на один: выяснение чувств и ничего кроме. На берегу дрались иногда с "пехотой", в некоторых портах - с местной шпаной. Попадали на корабль и дрянные матросы, которые не хотели работать, делать, что требуется. Тогда, в соответствии с корабельной традицией, старшины, в полном составе, шли к командиру: просим такого-то убрать. И командир списывал матроса. На моей памяти такое было раза два. Из кубрика видно немногое. Удивительно мне сейчас, как мало кубрик интересовался "большим" миром.
Газеты почти сразу несли в гальюн. Мир был тревожен. Жили в неприятном предощущении войны. Привезли солдатские гробы из Чехословакии. Прошел год тяжелых боев на границах с Китаем. Шла война у Суэцкого капала. Всё длилась война во Вьетнаме. И по всем океанам "закручен" был наш флот. Агрессивные планы НАТО. Чем больше ракет, бомбардировщиков и крейсеров, чем выше выучка, тем страшней врагу. Любимая шутка: "И после ядерного взрыва на поверхности бухты В. долго плавали обгорелые обрывки таинственных бумаг с непонятным словом "вып" (вып.- отметка о выполнении мероприятия). Любимый анекдот, как заслали к нам в бухту шпиона ...
Не помню, чтобы где-нибудь так много смеялись, как на корабле. Всякую чушь, валящуюся "с неба" не замечали. Море! Юность! Корабль! Чистый мир. Великолепная жизнь. Жизнь без корысти, без фальши, без вранья. Тем труднее было возвращаться. Уходил я на флот в 1969-м: другая жизнь, теперь даже и непонятная, с остатками теплой патриархальности. В начале 1973-го я вернулся в изменившийся мир. Всюду, где запахло деньгами, встали хозяевами ражие, мордастые парни. Они учуяли, твердо знали, что пришла их власть. Власть воров, барменов, банщиков, шлюх. Поэты завывали и плакали про адюльтер. Слова "партия" и "комсомол" зазвучали с неожиданной угрозой. Райкомовские лекторы живо рассказывали, что Солженицын, ха-ха, решил, что пришли его арестовывать, как же глупо он выглядел в заграничном аэропорту в лагерной телогреечке и с чайником и собрания трудящихся громко веселились.
Вспоминать флот было "неприлично". Торжествовало новейшее, «интеллигентское» воззрение, будто всё, что в погонах - непорядочно и дурно. Люди, говорившие это, презирали традицию русской литературы и походили на дальтоника, который взялся бы утверждать, что непорядочно для "интеллигентного человека" различать цвета, кроме серого. Возглашая свою "элитарность", эти люди, тем не менее, удачно мастерили карьеру и деньги. Другие выстукивали "военные" книжки, сильно напоминающие плакаты на плацу, и тоже мастерили деньги и карьеру. Очереди у пивных ларьков состояли из сержантов, рядовых, лейтенантов запаса. Критики позднее проницательно заметили мне, что мои герои ничего не делают в жизни. Боюсь, критики не заметили чего-то важного. Мои герои не раз делают выбор. Это довольно трудное занятие. Многие люди от такого занятия всю жизнь уклоняются. Это называется плыть по течению. Меня всегда интересовали мгновения, когда человек делает выбор. Возможно, я начал записывать эту книгу из неприятия бурно нарождающегося нового мира. Мой кораблик, через дымку годов, мне виделся одним из последних островков честности...
Мои "взрослые" друзья литераторы сказали, что рукопись "не пройдет". "У тебя там нет партполитработы, собраний, роли организации"... — Я, который воспринимал короткие свои тексты скорее как стихотворения в прозе, и был, к тому же, уже профессиональным редактором, знавшим и горлит и военную цензуру, не верил: "Ведь никто же не велит этим умникам фаршировать свои книги тоскливыми собраниями и мудрыми отцами-замполитами. Цензура вычеркивает, но дописывать — слава богу, не заставляет"... Чудесный человек, давно уж покойный, Владимир Александрович Рудный, писатель, редактор памятных альманахов "Литературная Москва", сказал: "Олег, вы не боитесь, что в вашем часовом Васе усмотрят сходство с Чонкиным?" — "Владимир Александрович! — Взмолился я. — Если вы никому больше об этом не скажете, то никто и не увидит".
Чонкина я тогда еще не читал. А про часового Васю писал чистую правду. Добрый мой друг, тихий и с мягким юмором, Вася Степанов, уроженец Колпипа, простоял летом 1972 года на пирсе, в одной из больших баз, часовым при четырех ящиках, два месяца и четыре дня !
После выхода книжки мне рассказали десятки похожих флотских историй. Самой потрясающей была история, как упразднили пост наблюдения, стерли с карты, отключили телефон, а распоряжение снять моряков "затерялось". И два матроса прожили в избушке на берегу Ледовитого океана — год. Летчики засекли дымок из трубы.
Человеку, который не валился с приступом, в постель или в больницу, от цензурных фокусов, объяснять про цензуру бесполезно, не поймет. "Цензурный инфаркт": распространенное средь писателей профзаболевание. Я хорошо понял писателей-моряков, которые в гневе и отчаянии швыряли перо на стол: "Чтоб я ! Eще строчку! Про этот проклятый флот !"
В минуту задумчивости, когда выход книги отлетел еще на год, я взял карандаш и подсчитал: четыре мои повести, по отдельности и вместе, прошли 22 цензуры. И в каждой вычеркивали. В книжке нет страницы, из которой не вымараны фразы, абзацы. Я не стал во втором издании ничего восстанавливать. Мысль о прохождении подобного круга заново ввергает меня в черный ужас. Из книги вылетали вон эпизоды, главы, герои, куски сюжета. Книжка теперь как корабль: в пробоинах, в следах пожаров. Логики во всей этой ерунде не было, ибо не было мысли. В первом выпуске "Вёсел" дама-цензор (сей анекдот, то ли смеясь, то ли плача, мне поведала редактор) вымарала фамилию Краевича: "Еврейская фамилия... если не уехал в Израиль, то уедет". Дремучее невежество дамы не позволило ей поверить, что речь — о замечательном русском педагоге девятнадцатого века, наставнике великих князей, по книгам которого учились поколения гимназистов. Невиннейшую повесть "Специальность" цензура сняла из готового номера журнала полностью: невзирая на разрешение военного цензора. После скитаний текст попал в Политуправление ВМФ. Если б отцы-политработники выкатили на площадь трехдюймовку и засадили бы, прямой наводкой, по окнам редакции два снаряда, они учинили бы меньший переполох, нежели своим письмом. Письмо пришло такое, что в редакции его заперли в сейф и долго совещались, у кого спросить разрешения на то, чтобы автору — издали — это письмо показать. За снятие материала цензурой всю редакцию лишили прогрессивки, отчего редакция полюбила автора еще горячей. Чудовищно пугающим в письме было жуткое слово "очернительство". Очернительство почти равнялось измене, палачеству в фашистских зондеркомандах. Кончалось письмо дивной фразой: "Вся повесть написана с точки зрения недисциплинированного матроса".
Мне удалось в Москве встретиться с адмиралом, который подписал письмо. "Разве можно такое?.. — возмущался он.— Завтра это перепечатают в "Нью-Йорк Таймс"! Что наши враги скажут ?" Едрена вошь, думал я. Почему адмирал озабочен тем, что "скажут враги", если его прямая забота - топить их на всех морях ? И почему "Нью-Йорк Таймс"? Наверное, это было единственное зарубежное издание, про которое слышал адмирал, начальник всей агитации и пропаганды. Много еще было смешного. Я безмерно благодарен тем морякам, офицерам, политработникам, военным цензорам, которые шли "наверх", уговаривали, убеждали. Книжка вышла. И за очернительство ее запретило уже Главное политуправление, ведомство того большого генерала, который нынче почему-то стал противником Сталина (ох уж эти мне маршалы "перестройки", усердные генералы застоя) ...
Пошли вереницей забавные "читательские конференции", куда меня не приглашали, где по читавшие книгу капитаны разных рангов говорили не читавшим книгу матросам, что есть такое вражеское вредное очернительское произведение. Матросы принялись искать книгу и тайком ее читать, офицеры принялись их ловить... Бред. Некая киностудия захотела делать по книге фильм. Года четыре принюхивались: "а что скажут военные ? A как от них защититься? A кто нам будет заступник?". Название, наконец, попало в тематический план. Но в окончательном приступе "перестройки" студию возглавили «новые люди». Они повертели книжку и изумились, что никто в ней не бьет другого ногами в живот, не режет ножом, не продает Родину, не курит марихуану: "Кому это всё сегодня нужно ?" Вчера эти чиновники требовали ликовать по стойке "радостно", сегодня им нужна "чернуха".
В 1972 году к нам на борт дошли слухи, будто обнаружилось, что на неком крейсере "годки" издеваются над молодыми матросами, заставляют заправлять себе койку, чистить ботинки, даже бьют. Мы сами уже были "годками" и вообразить себе подобную дикость не могли.
В августе пришла из Москвы директива на сей счет. И началась секретная тотальная борьба всех сил начальства и политработников с "неуставными отношениями". У нас на корабле все прошло мирно, кубрик оказался умнее штабов. Первые, реальные результаты этой борьбы я видел осенью, когда мы пришли в другую базу и я заглянул на знакомый эсминец. В кубрике, где едва светила одна лампочка, мятые одеяла висели с коек. Молодые матросы в нечистых робах шушукались и курили в углу. Посреди кубрика валялось на боку мусорное ведро, грязь и помои растеклись по неприбранной палубе. Конец света , иначе не назовешь. За столом читал книжку безучастный годок, старшина. "А ну их! - Сказал он. - Им скажешь: подними ведро, а они к "заму". Hад нами издеваются! Нас унижают! Мне три недели осталось. Пусть умрут уродами".
Вот тогда, мне думается, всё и началось. Расхристанные юноши, которые научились курить в кубрике, вряд ли выказали уважение к тем молодым, что спустились в грязный кубрик через год. А наихудший вред принесла секретность неумной "борьбы". Цензура каленым железом принялась выжигать все, что ей казалось намеком на очернение розового ликующего плаката. Вот так, когда началась недавняя злосчастная "борьба" против пьянства, на радио запрещали песни, где упоминалась фронтовая чарочка, и стихи Пушкина, где упоминался бокал, а в издательствах изничтожали малейший намек на рюмку в рукописях невезучих авторов, чей черед пришел издаваться. Даже слово "годок" было запрещено.
У меня в книжке оно звучит один раз, по чьему-то недосмотру: когда слишком много вычеркивают, что нибудь да останется. В печати всё выглядело раем.
А жизнь двигалась своим путем. Когда я последний раз (лейтенант запаса) был на сборах, политработники пытались нам что-то объяснить. Некого стало призывать, и на боевые корабли пришли юноши, уже познавшие "зону", принесли в кубрики тюремные порядки и нравы. Сняли ряд ограничений по здоровью, и на корабли пригнали немощных и убогих, умственно неполноценных (пишу это, и думаю: "а что скажет враг?").
Очень низкий уровень воспитания офицеров: лейтенанты даже днем боятся спуститься в кубрик, и "паханы" творят в кубрике что хотят. Насилия, издевательства. Есть убийства. Пробовали прервать ниточку "старики - молодежь". Одна из береговых частей флота стала местом эксперимента: личный состав расформировали, укомплектовали всю часть новобранцами одного призыва. И всё то же самое: сильные избивают слабых, обращают их в "рабов". Я слушал и думал: детская ленинградская газета с хорошим названием "Ленинские искры" пишет, как пятиклассники в школах избивают первоклашек, отнимают у них двадцать копеек. Что из всего этого выйдет дальше? Бог весть. Но я всегда верю в лучшее. Есть же корабли, которые не утеряли здоровый дух, где ценятся честь и достоинство. Преследовать чохом "неуставные отношения" - глупость. По уставу можно действовать, а жить - невозможно. Кусок хлеба и сигарета, делимые на двоих, уставом не предусмотрены. Дружба - отношение по уставное. Неравенство старослужащих и молодых воинов существует, сколько существуют армии. Когда война была обычным состоянием государств, опытный воин, участник походов и сражений, хранил неведомые молодым мудрость, знание: "Скажи-ка, дядя" ... Звучное латинское "принцип" означало старослужащего пехотинца, которого в бою ставили в первую шеренгу. Каждому принципу давали для обучения и воспитания двух или трех молодых. Мог ли принцип ударить молодого воина? Никогда!" Бить дозволялось раба, по никак не гражданина Рима.'' Звучное на кораблях, но не в "мирной" жизни, слово "годок" имеет на флоте два значения: одногодок, ровесник ("мы с ним годки - с одного года"), и моряк, который служит последний год, служит дольше всех.
Явление "годков" в том виде, в каком я застал его па кораблях, родилось после войны. Старшими в кубриках в послевоенную пору были взрослые, за тридцать лет, мужики. Они призывались, в двадцать два года, еще лет за пять до войны, оттянули полностью срок службы, но началась война, прошли (повезло) всю войну. Лютой тоскою томились они в ржавеющем железе кубриков, с угрюмой хмуростью смотрели на послевоенных восемнадцатилетних матросов. Ни в боевом опыте, ни в знании морского дела и службы молодые с ними равняться не могли. Но, прожив в корабельном железе пять лет, становясь главными в кубрике, вчерашние молодые бессознательно делались такими же "волками": угрюмыми, властными, не терпящими расхлябанности, лености, пререканий.
Дважды, в пятидесятые и в шестидесятые годы, эта традиция властности «подогревалась» сокращением сроков службы: с пяти до четырех лет, а затем с четырех лет до трех. Последние, кому довелось служить "старый" срок, искренне считали, что "флот погиб", что в короткий срок службы никто ничему не обучится. И ощущали они себя — как обреченные вымиранию мамонты рядом с новым, мелким зверьем. Их долго потом вспоминали на кораблях: вот то были годки! В мое время годок пользовался многими, не положенными по уставу, но сохраненными традицией, привилегиями. Годок не "бачковал", то есть не носился с чайником и бачком, не мыл посуду, а садился за стол барином, заглядывал в миску с презрением и отвращением. Годку в обед кок давал вторую котлету: какой-то смысл в этом был, потому что почти весь свой паек годок отдавал своим молодым. В конце службы аппетита нет, а молодые вечно голодны. Годок по подъему мог лишние минуты понежиться в койке. Зато по тревоге он всегда первым впархивал в боевой пост. Годок мог не бегать на зарядку, на кораблях очень не любят всякое беганье по берегу. Но прибегая с зарядки, молодые заставали годков, усердно "мнущих" штангу, гантели, гири: тяжелая физическая нагрузка давно стала потребностью. Годок мог не чистить картошку,— но, с ленивым опозданием в минуту-две, приходил, медленно вжикая по брусочку ножиком: вот я, пришел по своей воле, помочь моим молодым, чтоб им не так скучно было. Годок мог не делать приборку. Но пока молодые мыли палубу, он, как бы от нечего делать, начинал драить медяшку... и не сумеет молодой матрос надраить медь до тонкого и огненного свечения, тут нужна особая неторопливость, терпеливость и мудрость.
Известный шик годка был в том, что лучше всех были отутюжены у него клеши, лучше всех, до светящейся чистоты, выстирана роба, лучше всех заправлена койка и уложено "барахло" в рундуке: будто он здесь, в кубрике, и родился. Во время скучных занятий в кубрике годок мог, в чистейшей робе своей, подремать на верхней коечке: "Сон годка - удар по агрессору!" Из всего этого рождалось ощущение вольности и аристократичности годков. Да, они не исполняли грязных работ (кроме погрузки угля, выйти на которую считалось честью; в царском флоте уголь грузили и офицеры и командир корабля), но зато, как римские принципы, в трудное и опасное дело шли первыми.
Жизнь годков вызывала у молодых не возмущение "несправедливостью", а уважение к флотским традициям и легкую мечтательную зависть: "Скорей бы мне стать годком"... Если в трудном деле моряки у нас на бригаде погибали - всё это были годки... У годков был свой замкнутый мирок, их связывали годы, вместе прожитые и отштормованные здесь. Если я, годок, приходил на чужой, незнакомый корабль, то незнакомые годки привечали меня — как брата. Когда годки говорили меж собой, молодым полагалось "не встревать". Молодые веселились в своем кружке, наводили дружбу с молодыми на других кораблях, и тем создавали будущий мирок годков. Молодых, "зелень подкильную", нe обижали. Их, как наседка крылами, укрывал командир боевого поста, старшина. Честь старшины была в том, чтобы его молодежь всегда была чистая, сытая, выспавшаяся, веселая — и, конечно, не ленивая, не хилая и не трусливая. А присматривали годки за каждым молодым — строго. Делаешь что на палубе не так: любой годок подойдет, отберет снасть, покажет. Провинился по-настоящему — годки скажут твоему старшине. Старшина разберет твою вину: гнать ли тебя после отбоя чистить трюма. Годки хранили порядок !
Трудно и скучно жить в корабле в конце зимовки. Вся жизнь сжата в кубрике. Низкий подволок. Вечный желтый мутноватый свет. Двадцать пять человек на двадцати квадратных метрах. Водичка (конденсат) течет и течет по ледяным переборкам. Нервы у всех ни к черту. Беспричинные и бессмысленные ссоры. Тут и рыкнет годок, грубой глоткой: чтоб прекратили ненужный и вредный базар... Все старшины на кораблях, как правило, годки.
Но случается и иначе. Меня сделали старшиной, командиром боевого поста, сразу после первого года службы, в декабре. И в подчинении у меня оказались двое матросов, годков. Были на худом счету у начальства, частенько "подзалетали" на берегу "по этому делу" - по пьянке. Хорошие ребята, деревенские, один из Белоруссии, другой с Алтая. Положение мое было ужасно. По всем уставам, я должен был гонять моих матросов в хвост и в гриву, по всем жестоким традициям флота я не имел права даже сделать им замечание. И боже мой, сколько же такта и деликатности явили эти ребята. Мне не нужно было ничего им велеть. Всё делалось ими в наилучшем порядке. Гидроакустическую станцию чистили они и блюли так, что мне оставалось только делать записи в журнале. Скребли и мыли палубу: не бросать же кубрик на меня одного. Зимними ночами, в тулупе, с автоматом, "справно" несли матросскую вахту у трапа, когда я, дежурный по кораблю, сидел и писал в журнал в теплой рубке. Старшина есть старшина, пусть даже молодой, и годки сделали так, что меня, дежурного по кораблю, весь экипаж слушался не хуже, чем годков-старшин: на корабле должен быть порядок.
В мае, когда моим ребятам оставалось до прощальной "Славянки" дня два или три, пришло время красить боевой пост и агрегатную. Теснота, множество закутков, приборов, почти без вентиляции: мороки много, двум морякам работы на весь день. Ладно, за сутки выкрашу. Стащил вечером в боевой пост, в самом низу корабля, ведерки с различной краской, кисти, старую робу, попросил вахту разбудить меня в четыре: до подъема флага, до восьми утра, много можно успеть, а там продолжу. В пятом часу утра, зевая, спустился в шпилевую, достаю ключи...
Люк в мое царство открыт. Свет горит. Краской пахнет. Спускаюсь ниже: мои ребятки, годки, матросы. Володя Шмарков и Володя Будейко, которым через два дня — домой, уже пост выкрасили и агрегатную докрашивают. Всю ночь работали. Я чуть не расплакался и от досады и от чего-то, что словами не изложить. Вот такие были в мое время годки...
Давно уж привык я думать, что с флотской темой я закончил. Но, листок к листку, откладывается в столе, неспешно увеличивается новая рукопись. Я думаю, она будет называться: "Рассказы Шурки Дуная"...

(С) Олег Стрижак. декабрь 1989-го

И просьба. При перепечатке или ссылке на эту главу указание авторства обязательно.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 50 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →