Иван Степанович был старым марсофлотом. Марсофлот, так называли моряков еще парусных судов, отчаянных матросов работающих с верхними парусами в любой шторм. Немало морских миль прошел старик, с тех пор, когда испуганным деревенским пареньком ступил на палубу корвета. Все ошеломляло, и непривычные команды, и строгие офицеры. Потом служба, тяжелая и соленая, как волны промозглой Балтики. И первый “лещ”, схваченный от боцмана, и первый зуб, выбитый за нерасторопность. Потом кругосветка и мыс горн, после которого можно было носить в ухе тяжелую медную серьгу и отзываться на уважительное “Cтепаныч”. Шли годы, с опытом проходило понимание службы, она вошла в кровь постепенно и крепко. Бывший крестьянин забыл соху, и уже не тянуло к земле. Ему казалось, что всю жизнь он так и жил среди корабельных снастей и матросских роб. Шли годы, парус отошел на вторые роли, потом потихоньку исчез совсем, уступив место машинам и пару. Степаныч не понимал механических монстров, ему, как и прочим марсофлотам искренне казалось, что флот погиб, матросы лишились былой лихости, старчески брюзжал, что дым из трубы дает одну копоть, корабль грязен и некрасив, а матросы ленивы. Тех же, кто служил на новых кораблях презрительно называл “угольными чертями” По возрасту и выслуге Степаныча списали на берег, и он так и осел жить, поселившись естественно, возле моря, недалеко от порта в городе Либаве. В бывшем курляндском герцогстве, присоединенном к России еще в далекие Петровские времена. Небольшой пенсион, да табачная лавка под знаменитыми Либавскими липами, позволяли сносно существовать, хватало на щи с мясом, да чарочку к обеду по старой флотской привычке, укоренившейся с годами. Море привычно шумело за дюнами, в лавочку заходили матросы и рабочие, спешившие в порт. Жизнь текла размеренно и неспешно и, разменяв восьмой десяток, Степаныч тихо доживал свой век бобылем, особо не интересуясь происходящим вокруг. В тот день в лавке было шумно, возбужденные рабочие что-то гудели и размахивали руками. Сквозь шум и гомон доносились слова “эскадра”, “война” “японцы”… На вопрос, что случилось, толком не ответили и вышли из лавки. Степанчы посмотрел им в след, не спеша закрыл лавку и, накинув старый бушлат, солидно пошел в порт. Там было оживленно, народ шумел и приветственно махал шапками, в порт входили миноносцы “Быстрый”, “Бодрый”, “Бравый”. “Бедовый”, "Буйный", "Блестящий" швартовались у бонов. Доносились отрывки команд. - Из Ревеля пришли, донеслось из толпы, на ремонт и потом…. Степаныч подслеповато посмотрел в даль и с трудом разглядел силуэты кораблей. На рейд Либавы становилась эскадра под командованием вице-адмирала Зиновия Рожественского. Вот солидно разворачивая броненосные туши, становились на рейд "Князь Суворов", "Император Александр III", "Бородино" и "Орел", плавучая мастерская "Камчатка", крейсера: "Аврора", "Светлана", "Алмаз". Вот подошли броненосцы: "Ослябя", "Сисой Великий" и "Наварин", крейсеры: "Адмирал Нахимов" и "Жемчуг", транспорт "Анадырь". - Говорят сам государь, император прибудет, шепотом передавали по толпе, будет служба, а потом эскадра пойдет на дальний восток, узкоглазых бить…. - Ах, горюшко, всплеснула руками, какая то горничная, ведь на смерть идут. - Цыть дура, сурово оборвал ее мастеровой. Узкоглазые, чай нехристи, Бог нам поможет! Да и что с ними воевать… шапкой задавить можно… Гул толпы перекрыл бой колоколов православного храма. Степаныч снял фуражку и истово перекрестился на золотые купола. - Храни Вас Бог моряки, прошептал старик. И ссутулившись, пошел из порта. 2 октября 1904 года вторая тихоокеанская эскадра вышла из Либавы и начала свой долгий переход к гибели. Впереди у нее была Цусима.