vatsons много. Надеюсь, что сия рубрика не канет в лету. В общем:Об образовании Австро-Венгрии, ремонте взлётно-посадочной полосы и о том, к чему всё это приводит.
О времена!
Не лепо ли ны бяшет, братие,
Начати стары словесы
Трудных повестей о пълку Игореве,
Игоря Святославлича!
Начати же ся тый песни
По былинам сего времени,
А не по замышлению Бояню.
Много лет назад, в седьмом, помнится, классе, я впервые с превеликими трудами прочёл «Слово о полку Игореве», в оригинальной редакции. Не сам оригинал, конечно: тот сгорел в памятном московском пожаре 1812 года; читал я перепечатку со старо-славянского. Была у меня прекрасная учительница Русского языка и литературы Светлана Михайловна Бахтина, которая могла погрузить нас в дух любого времени, поведав, как в XII веке «живые струны сами князьям славу рокотаху». Жили и учились мы тогда, дети военных, в славном советском городе Каунасе, древней столице Литвы. Противу всяких учебных программ Светлана Михайловна водила наш седьмой класс в знаменитый каунасский музей литовского художника Чюрлёниса, уникальнейший музей чертей, а потом заставляла писать сочинения «об увиденном и пережитом». И мы мучались, пытаясь выдавить из себя «пережитое», хотя ничего особенного в таком возрасте ну никак не переживалось. По зёрнышку от увиденного оно, конечно, накапливалось, но ощутимым и понятным стало значительно позже.
Каунас делится на части реками Неманом и Нерис. Неман – живая легенда. Во французских ВВС есть истребительная эскадрилья «Нормандия-Неман», дравшаяся в годы Великой Отечественной войны в составе нашей армии. Бесстрашные французы в воздушных боях потеряли 41 своего товарища и одержали около 300 побед. С точки зрения немцев, они должны были считаться изменившими своему вишистскому правительству бандитами, на коих статус военнопленных не распространяется. Была даже издана директива, предписывающая в случае захвата французского лётчика немедленного его казнить - и не расстреливать, как солдата, а исключительно вешать, как партизана. Мой отец, кстати, воевал в тех же местах, и французы наверняка прикрывали с воздуха его артиллерийский дивизион.
На левом, высоком берегу Немана располагается каунасский район Панемуни. А в упомянутом уже 1812-м там была деревенька Панемунь. Кстати, левый берег считался уже не Ковенской губернией, а царством Польским - опять же, «эвентуальной» провинцией матушки-России. Из-за известных разногласий между католиками и православными календарная дата на левом, польском, берегу на 13 дней отличалась от правобережной, русской, даты. Ходила шутка, что самым длинным мостом в мире является мост через Неман в Ковно (Каунасе), потому что пока его перейдёшь, пройдёт 13 дней. Короче, 24 июня 1812 года именно с панемуньского холма Наполеон Бонапарт наблюдал за переправой своих войск в пределы России. И если можно было бы мгновенно смешать времена, я бы увидел императора из окна нашей квартиры дома № 33 на набережной Пергалес Крантине
Короче, в историчности тем местам не откажешь. То корпуса наполеоновских маршалов Даву и Мюрата теснят арьергард Коновницына, то маркиз де ла Пуап, переваливаясь через крыло, падает на уходящий «юнкерс», а на голову мово папеньки из-под облаков сыпятся стреляные маркизовы да юнкерсовы гильзы. А то - я сам, недоросль, стою на панемуньских высотах и хлопаю глазами, всего этого пока не шибко сознавая, и благостно не ведая, что уготовано судьбой.
Прошли годы, прогремели барабаны Судьбы, и вот я, офицер юстиции, служу-работаю старшим следователем военной прокуратуры при некоей дивизии, стоящей в Чехословакии. Впрочем никакая она не «некая», а, как уже сказано, Гвардейская мотострелковая Иркутско-Пинская орденов Ленина, Октябрьской Революции, трижды Краснознамённая, ордена Суворова дивизия имени Верховного Совета РСФСР. И не надо кривиться: это – как многоярусная орденская колодка на груди ветерана. Военная символика, военная геральдика и военные традиции – вещь для нации наиважнейшая. Тот же Наполеон признавал, что в военном деле сила духа относится к силе оружия, как три к одному! В его армии полки, случалось, шли в атаку, под аплодисменты других частей, чей черёд пока не пришёл. А на миру, говорят, и смерть красна. Британские воинские части до сих пор носят отличия «За Балаклаву». И продолжают называться гусарскими да драгунскими, хотя одни пересели на боевые вертолёты, а другие – на танки. Но вот нашего спроси о Балаклаве - ничего кроме «как бы» да «типа» от него не услышим. Неудивительно, что Севастополь был сдан простым росчерком пера.
Кстати, где-то там, в Крыму, возможно, под тою же Балаклавой, 25 октября 1854 года, в кавалерийской рубке, погиб английский офицер - дед Уинстона Черчилля. В феврале 1945 года, во время Крымской (Ялтинской) конференции премьер-министр Великобритании У.Черчилль в частной беседе попросил Сталина показать ему место, где погиб дед. Привезли, сказали: тут. Британский премьер вышел из машины, с минуту смотрел на кочки да буераки, пыхнул сигарой, буркнул «yes», сел обратно в машину и велел возвращаться.
К чему это я? Да к тому, что течёт сквозь нас наша история незримым, но вполне ощутимым потоком. И поступки окружающих нас мы неосознанно накладываем на правила чести, которые нация вырабатывала веками. Очень опасно для нации, если эти правила начинают высмеивать. Прочтите вслух ещё раз эпиграф – правда, смешно звучит наш язык образца XII века? Зачем это читать, когда есть вполне современные стихотворные переложения.
А японцам древний текст их «Бусидо» смешным, представьте, не кажется, хотя изложен не современным языком. Наоборот, они с почтением взирают на иероглифы, звучащие из прошлого. И свою квантунскую армию, дравшуюся с нашими отцами и дедами и разгромленную ими в августе 1945-го, японцы не высмеивают. И не считают дураками лётчиков-камикадзе, не издеваются над сценами отдачи им приказов на вылет.
Высмеивают ли американцы своих офицеров и солдат, воевавших в Корее или во Вьетнаме? Высмеивают ли немцы гитлеровский вермахт? Нет, отображение всего этого в литературе и кино может быть драматическим, может быть «ужастиком», может, наконец, стать нереальным «экшином» с кучей убитых врагов и неуязвимым главным героем. Короче, оно может быть идиотским, но никогда не будет шутовским.
А вот мы этого тормоза не имеем. «Морской писатель» Соболев, обозвав всю нашу историю «непонятным русским временем», уподобил нас самих, всё наше духовное и материальное наследие пьянице, которого де болтает в «непобедимой грязи российской улицы» от левого плетня к правому. И чешёт затылок этот детинушка в недоумении: «куды гонют?» И образ этого шута горохового, за которого всё где-то «там» решают, до сих пор в нашем сознании правит свой жуткий бал. И вот мы уже рады лишний раз пнуть свою историю, вываленную нами же в грязь. А помните, как рыдал Шукшин в «Калине красной»: это же мать моя родная!
Но наизгалявшись, мы вечером бросаемся к телику, чтобы посмотреть «про гардемаринов» или про то, как царь Пётр арапа Высоцкого женил. В фильмах этих исторической правды – ни синь пороху, но смотрит и цитирует их вся страна. Потому что, сидя на горьком куске одной только правды, люди интуитивно чувствуют, что кроме жутковатых, нелепых или просто никаких будней есть ещё жар-птица мечты, без которой, вот уж точно, нет в жизни счастья.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
(c)
vatsonsОб образовании Австро-Венгрии, ремонте взлётно-посадочной полосы и о том, к чему всё это приводит.
"Дела наши..."
- Турникет ищете, гражданин? - треснувшим тенором осведомился клетчатый тип,
- сюда, пожалуйста! Прямо и выйдете куда надо.
С вас бы за указание на четверть литра... поправиться... бывшему регенту.
(А.Жаб, Б.Ватсонс. Былое и думы)
Русский человек задним умом крепок. Святая истина. Кроме Зуботычихи и неопределённого количества мужиков в центр внимания следствия попал пресловутый стол, при посредстве коего грабитель так лихо ушёл от погони, перемахнув через забор. Вот стол-то и был во всём виноват. Стол был спортзаловский. А от спортзала до места нападения считанные метры.
Начальник спортзала покаялся, что за двое суток до ограбления он видел этот стол уже приставленным к забору - в ТОМ МЕСТЕ. Решив, что это самовольничают солдатики, он оттащил стол обратно в зал. Однако за сутки до происшествия стол снова оказался на ТОМ ЖЕ МЕСТЕ. Плюнув на чью-то глупую и непонятную настойчивость, начальник спортклуба больше тяжеленную мебелину никуда на себе не отволакивал, а оставил всё "как есть". Стол был оставлен у забора дожидаться (и дождался!) своего нового хозяина.
Обозревал я этот стол, не скрою. Обозревал и с торца и с боков. По причине отсутствия дактилоскопических порошков, криминалистическому исследованию подлый стол подвергнут не был. Это освободило всех нас от идентификация неисчислимого количества следов, которые, возможно, были бы обнаружены. А хватались за стол - до и после - все, кому не лень: воины-спортсмены, начальник спортклуба, лица суточных нарядов; не исключено, что побывала на нём и чья-нибудь игривая голая задница. Короче, много чего могла бы нам поведать столешница, буде её обработать порошками, но давно известно: меньше знаешь - крепче спишь. Иншалла!
Как всякое глухое дело, ограбление инкссатора со временем само собой сползло в разряд неактуальных. Нет, ну то есть, официально, надо было "сиськамасиськи", как говорил Л.И.Брежнев, представлять отчёты - что сделано, да что делается, да когда поймаем. Но жизнь-то на месте не стоит, каждый день где-то что-то происходит, вот и приходится откладывать зуботычихину папку в сейф и ехать в командировки по другим делам.
Во всех кинах, показываемых нашему (и не нашему) зрителю детектив разматывает одно-единственное дело. Граждане и неграждане, вам дурют голову! У следователя моего уровня НИКОГДА в поизводстве одного дела не было. Такое могло быть тоько в Комитете государственной безопасности: одно дело по шпионажу на весь отдел. Одно дело могло быть у важняка из Генеральной или Главной военной прокуратуры. Но это дела-гиганты на десятки обвиняемых и сотни преступных эпизодов.
У следователя гарнизонной военной прокуратуры дел было минимум пять, максимум пятнадцать. У следователя "гражданской" милиции - тридцать пять - сорок. Сегодня в сязи с оттоком кадров из МВД с сейфах у некоторых бедолаг, бывает, скапливается свыше сотни уголовных дел, которые закон требует расследовать одновременно, всесторонне, полно и объективно. Это - завал! Даже при тридцати делах ни о какой полноте говорить нельзя. Толковый допрос - минимум полтора-два часа вынь, да положь. Выезд на место происшествия - не формальный, а настоящий, чтобы всё, как того требует криминалистика - четыре - шесть часов. А на практике полчаса со спешной записью курячьим почерком на пол-странички. Этим только адвоката радовать.
Экспертизы - ещё туда-сюда, но когда я как-то сказал своей знакомой, работавшей в следственном отделе милиции, что еду проводить проверку показаний обвняемого на месте, она посмотрела на меня, как на идиота: "Делать вам в военной прокуратуре нечего!" Там у них в милиции было просто: признался - в суд дурака, не признался - колоть, не колется - прекращай дело. Ничего кроме допросов!
Не будем касаться причин, а будем касаться следствиев. После драки стали мы, как водится, махать кулаками, т.е. налаживать отношения со словацким уголовным розыском. До этого мы на гос-, нар- и парт-праздники пили только с "вышетровачкой" (следственным отделением) , теперь пришлось чокаться с операми: ну - на сполупрацу (за сотрудничество). Вот тут ритм моей жизни изменился.
Наш, советский, рабочий день начинался в девять, а у словаков "по-контровски" - в полвосьмого-восемь. Деловое рандеву ихние опера мне назначили на 7.45 в вычапе "Под липом" (Унтер-ден-Линден, блин!). Ни свет - ни заря выйдя из дома, я вприприжку помчался под горку - с Подборова в центр Зволена, где находилось это заведение. По-рижски я полагал, что мы хапнем кофею и всё толком обсудим, а после девяти я доложу о результатах шефу Сан Санычу.
Ага, щаззз!
- Юрай, мы пьеме од рана, же би в дне ниечо мать в главе, - деловито объяснили мне коллеги в штатском (а я был в маеорском). - Пьют они, значит, с утра для того, чтобы весь день что-нибудь было в голове. - Тераз укажем ти чо е то полицайтовый коктайл.
И "указали". Полицейский коктейль - это когда в полулитровую кружищу пива наливают 150 рома. Эх, романе! Взяв кружки с напитком богов, мы переместились во двор к подножью преогромной старой липы, в честь которой звался этот в высшей степени приличный шалман. Там, на стене я увидел сделанную краской надпись "Kutik SA" - "Уголок СА" - советской армии. Место, видать, было насиженным, приличным. Интерено, что там было написано в годы войны - уголок РСХА? Осмотрев древнюю потрескавшуюся скамью, я и в самом деле обнаружил на ней выцарапанное гвоздём "Здесь был Штирлиц". И прицарапанное "Und Muhler". Ну что тут скажешь? Я принялся за коктейль, любовно приготовленный пани чашницей в белом фартуке и с большой грудью
.
Ну, что я вам скажу о действии пива с ромом утром "о осьмей године"... А то, что "о девьятой године" я распахнул кабинет шефа и радостно вошёл к нему, выдыхая. Шеф поднял глаза от бумаг знакомым нам всем взглядом:
- Гже Вы были столько времени??!!
- Тщподплквник, мы шетрили-шетрили (расследовали, выясняли), ни хрена не нашетрили... Но нам обещали оп! Оп-перативную поддержку. Завтра они проводят встречу с одним из своих агентов. Всё выясним...им!
- Идите и - работайте, у Вас дело Бабаяна стоит без движения!!
О господи, в самом деле, убил же этот Бабаян этого, как его, а! рядового Студнева. Ясен перец, надо расследовать убийство тоже. А кто отказывается?
Расположившись, наконец-то, в своём кабинете, я закурил (курил я тогда) и стал думать о смысле жизни, об ограблении Зуботычихи, об убийце Бабаяне, о водителе Павлове, который по указанию подполковника Болтнева выехал на железнодорожный переезд и обеспечил нам два трупа в лице своих пассажиров, о рядовом Сарапулове, чуть не угрохавшем командира дивизии, о повесившемся Жунисалиеве, о прапорщике Дзёбаке, у которого на складе образовалась недостача масла, яиц, круп всяких и о том, что вот наступит отпуск и поеду я домой, в Ригу. Упаду мокрый на пляже в горячий песок, закрою глаза и буду слушать звуки, прекраснее которых нет для меня в мире: голоса людей и шёпот сосен на фоне шума набегающих волн. А в этой Словакии толком рыбу не едят. На последние праздники накрыли им стол с красной икрой - из Союза, по блату - никто не прикоснулся: "Не мам рад риби" (не люблю рыбу).
Зашёл Володя Бойтенко, при виде моего вида рот у него разъехался до ушей:
- Ну как там твоё "бабаянство"? - В разговоре мы использовали элементы словацкой речи. Окончание на "-ство" означало явление. Витяз - витязство (победитель - победа) Бабаян - Бабаянство (дело Бабаяна, как комплекс проблем).
- Адвокатесса приедет на обвинение.
Володя ухмыльнулся. И ухмылку эту я вам щас объясню. Ибо дело это серьёзное, по сю пору ни в России, ни в Латвии нерешёное.
В СССР не могло быть и речи, чтобы сформировать при группе войск за границей адвокатскую контору. Это только американцы до такого могут опуститься. Однако, мы уже тогда интуитивно обладали технологией знаменитого русского ассиметричного ответа. Адвокатами в ЦГВ (Центральной группе войск) были женщины, отвечавшие следующим требованиям:
а) быть женой военнослужащего, направленного туда служить;
б) иметь высшее юридическое образование.
Ни разу не совпало, чтобы женой такого офицера оказалась бы именно адвокат, судья, прокурор или следователь. Такие почему-то за военных замуж не шибко выходили. Зато среди офицерских жён были работницы различных коммунальных и им подобных учреждений, именуемых кошмарным словосочетанием «советские органы».
Это были типичные домохозяйки с дипломом, и в хитросплетениях уголовного права, процесса, и криминалистики они совершенно не разбирались. Они могли быть прекрасными матерями и жёнами, да кем угодно, но мы – профессиональные следователи, прокуроры и судьи - не ставили их ни в грош.
Ну как посмотрит искушённый кик-боксёр на дурачка с улицы, которого вывели на ринг без всякой подготовки, пообещав, что «ничего с тобой не сделают, просто постоишь три минутки людям на забаву – и всё!».
Положишь перед такой расследованное уголовное дело, чтобы она, объяснила своему подзащитному линию защиты и видишь: нет, не объяснит. А дело могло быть для неё и выигрышным. Скажем, дело старослужащего рядового Бабаян, забившего насмерть кулаками молодого солдата Студнева в гарнизоне города Комарно в 1984 году: ни одного очевидца! Только кто-то что-то слышал.
Но она сюда приехала не защищать! Ей по магазинам бегать надо, искать то, чего в своём родном гарнизоне нетути. И чем дольше она над «бабаяновским» делом просидит, тем меньше времени ей на прибарахление останется.
Против этих нулей от юриспруденции было у нас и совсем уже абсолютное оружие, которое ещё до применения парализовало волю «процессуального противника» одним своим наличием. Это – простой армейский УАЗик, на котором по сю пору ездит «вся армия». В прокуратуре их было аж два! Адвокатесса из своего «логова» - из-под Праги или из Оломоуца - ехала в наши края на поезде за государственный счёт. Но тот довозил её не до Зволена, а до расположенного в 50 километрах к северу города Ружомберка. А дальше – изволь добираться на местном, словацком, автобусе, по горному серпантину, через Низкие Татры - за свои деньги. Ни одна наша баба, хоть режь её, не согласится отдать кроны, скопленные на «коберцы» (ковры).
Вот и просила нас адвокатесса подобрать её, сиротинку, на далёком чужом вокзале, выслав в полночь из Зволена в Ружомберок машину. А сев в тёплое нутро УАЗика и отогревшись, просила после процесса повозить её по окрестностям Зволена: пошмонать по окресным торговым точкам.
И платила она за это полным невмешательством в судебное разбирательство. А в ходе «прений сторон» всё, что могла себе позволить эта наседка - пролепетать, что подсудимый хорошо характеризуется. М-да… Если я скажу, что во время речи адвоката слабонервную публику выносили без чувств из зала – вы мне поверите?
Чтобы не быть понятым превратно, прошу не путать понятие «баба» и «женщина». Перед нашими женщинами я склоняю голову. А насчёт баб… ну не люблю я непрофессионалов! А так – что ж… баба – она тоже человек. А тот ковёр, что она тогда купила и вывезла в Союз, небось, сгнил давно.
Сколько времени прошло… считай - 25 лет! Бабаян тогда получил восемь, значит, давно уже на свободе. Интересно, что он потом делал? Помнится, на допросах, он просил не сажать его, а позволить «смыть вину кровью» в Афганистане, где в то время вовсю продолжалась замалчиваемая война. Если он такой боевой, то воевал ли позднее у себя в Армении за Карабах? Или продолжал идти по криминальной тропе и сейчас – в авторитете. И дети у него уже взрослые…
А родители убитого им Студнева – они-то как там, во глубине своей России? Что с их сердцами и памятью? Люди, люди, 25 лет назад я, будучи молодым и глупым майором, совершенно о вас не думал! Сейчас, вот, думаю и пишу о вас.
(c)
vatsonsОб образовании Австро-Венгрии, ремонте взлётно-посадочной полосы и о том, к чему всё это приводит.
"Гром небесный"
За всеми этими буднями незаметно пролетело времячко. Дивизия и Подборова... устаканились. Дела продолжали пухнуть и двигаться, вода, братцы, точила камень. За дружескими встречами-посиделками, шашлыками на природе, где молодые пары наслаждались своим не-афганистаном, никто не заметил, что в окружающей природе стало чего-то не хватать.
Не хватать стало шипения и грохота, доносившегося иногда со слячинского аэродрома. Плюхнув последнюю порцию асфальта на гравийную "подушку", австрийский монстр заглох.
- Кончили, шабаш! - Из кабины спрыгнул водитель и стал отряхивать свой запылённый комбез. Представитель большого Штаба тут же направился к телефону.
Вражеская разведка давно сообщила владельцам асфальтоукладчика какая судьба постигла их машину. Австрийское правительство стало засыпать Чехословакию нотами. Чехословацкие товарищи затеяли с ними долгую переписку по дипломатическим каналам: кака така машина? ах машина?! Ваша машина? И что? Не может быть! Да говорим - быть того не может!! Обязательно проверим! Вы знаете - в Чехии её нет. В Словакии? Проверим. Алло, это Вена? Нашлась Ваша машина! Отдать? Немедленно отдаём, мы ж вам не спинозы какие машины тырить.
Аккурат к последней ноте, когда, слава богу, всё всем стало ясно, машина и окончила свою работу. Красота вышла, а не полоса! Точно - впору "щаттлы" сажать. Чёрная, длинная, широкая... А вот и первый "Ил-76" снижается... сел, урра!!!
А там потянулись и "Антеи" и иже с ними. Заработала полоса на страх врагам, друзьям на радость! Радовался наш подборовский люд тому, что в небе сразу оживилось и многие новые гости к нам зачастили. Пили-веселились, обнимались-целовались. Дурачки. Ибо сказано: "И продлил Он полосу и увидели все, что она хороша. И сказал Он: да будет, как было. И стало, как было." (Устав 3:12)
Я хорошо помню этот солнечный день. Небо, в котором до того носились лишь птички божии, вдруг раскололось от грохота! Отринув дела, я опять подскочил к окну.
Позвенно,
в чётком строю,
эскадрилья за эскадрильей,
над Зволенской долиной шли боевые вертолёты.
Это возвращались наши орлы из постылого Божи Дара.
Машины с торчащими пушками шли на высоте метров 50-70,
а по земле неслись их тени.
Что творилось на земле - меж нашими подборовскими многоэтажками и общежитиями, мог бы достойно описать лишь фронтовой корреспондент Константин Симонов.
Бежали с криком женщины.
Волокли орущих детей.
Тащили подушки, чемоданы, тазы, простыни и телефизоры.
Над ними летал пух и перья из разорванного постельного белья.
Тени вертолётов настигали и косо перечёркивали катящиеся по всем направлениям потоки беженцев. Сквозь плексиглас кабин на этот переполох в родном курятнике пристально смотрели красные соколы.
Стая боевых машин нависла над беглецами, аки карающая длань Господня.
А потом рёв смолк. Полк сел. Отрапортовали при вынесенных знамёнах начальству, оркестр сыграл что-то очень бодрое и радостное. А потом был подан транспорт, ехать по домам. Колона автобусов, загрузив в себя летунов, двинулась по шоссе к Подборова. На улицах колонии было ни души. Извиняюсь, были - дети. Они радостно ждали пап с кучей новостей.
Три дня наша прокуратура ждала - будут ли заявления. Три дня бледные женские тени жались по углам - от магазина и обратно домой. Три дня в не поднадзорных нам судах слушались неведомые нам дела.
Отдельные следы на румяных скулах были, правда, видны, с месяц после описываемых правдивых событий, но потом сошли на нет и они. Мир и покой снова воцарились в нашей хранимой богом и партией колонии. "И стало всё, как было".
Э п и л о г
Сколько всего с тех пор было и прошло! Повырастали те дети. У них давно растут свои дети. Поуходили в запас те офицеры. Лишь их жены остались такими же красивыми, как тогда... Аэродром теперь служит НАТО, т.е. , по большому счёту, Австрия лоханувшись, оказалась-таки "на коне", да к тому же, аэродром продолжает "работать на меня", гражданина Латвии. Но в нашей новой жизни - почему с такой тоской вспоминаем мы это ушедшее время? Не потому ли, что просто тогда мы были молодыми-красивыми-богатыми и здоровыми? Скорее всего. Как интересна жизнь! Сколько ещё принесёт она нам такого, что через годы мы будем вспоминать со смехом, хорошей грустью и завистью к ушедшему.
Вот на такой волне я и отложу перо, считая, что вполне вразумительно рассказал вам о двух годах из Того Времени.
А грабителя инкассатора потом - после моего уезда в Союз - изловили словацкие опера. Ну - теперь, верю, вы счастливы!
(c)
vatsonsПодтверждающие рассказ фотодокументы, смотрите в журнале
vatsonsС уважением Жаб и Ватсонс inc.
UPD: http://vatsons.livejournal.com/13778.html?mode=reply Продолжается публикация фотографий о похождениях
vatsons в годы Холодной войны на братской территории.UPD2: http://vatsons.livejournal.com/13930.html
Автор публикациии вернулся со встречи со словацкими коллегами в корчме "Pod lipom". На столе сидит коллега, выведенный как Володя Бойтенко.
← Ctrl ← Alt
Ctrl → Alt →
← Ctrl ← Alt
Ctrl → Alt →