scotch_ (zhab) wrote,
scotch_
zhab

Воспоминания военного прокурора (next V)

О дезертире Батыркаеве, израильской зажигалке, следователях-многожёнцах и иных контактах с чинами МВД СССР.

UPD: Иллюстрация к делу Батыркаева. 1977 год. Девочки - узбечки.
http://vatsons.livejournal.com/17676.html?mode=reply

UPD2 Работа по делу Батыркаева. Лето 1977 года. Узбекистан - Таджикистан
http://vatsons.livejournal.com/18127.html?mode=reply

Часть V. «Восток – дело тонкое»


Сохранив, как мог-с лицо, расставшись с играющей зажигалкой, я оказался на борту ТУ-154 рейса Москва-Ташкент. Авиатехника в те времена была сплошь вся новая, профессия пилотов – самая романтическая, сервис в самолётах – нам, неизбалованным сервисом вообще - казался вершиной всего возможного. Короче, летать было сплошным удовольствием, ну, нисколечко не страшно, не то, что сегодня. И даже турбуленции в природе не существовало. Это её потом всезнающие журналюги… накаркали. Вот и разглядывал я через иллюминатор чёрт-те-откуда родной Союз, а голос стюардессы вещал, что наш полёт происходит на высоте 12 тысяч метров и со скоростью тысяча километров в час. Волга, которую я ни разу так и не увидел вживую, опять проплыла внизу тонюсенькой верёвочкой.

Ташкент встретил меня 45-градусной жарой, которая при тамошней 45-процентной влажности совершенно не чувствовалась. Я во все глаза пялился на местный колорит: коричневого цвета народ, бочки с газированной водой на каждом шагу, сады и арыки, манты (огромадные пельмени), которые тут и там предлагали на улицах. Я пил и ел, удивляясь – почему не тянет в тулик. Потом мне объяснили, что при такой влажности жидкость тут же выходит потом. Короче, сопровождаемый чудесами физиологии, я топал к Ташкентскому Управлению внутренних дел. По плану командировки, мой первый, согласованный с руководством визит, был к самому начальнику УВД генерал-лейтенанту милиции товарищу Саттарову. Жаль, не помню имени – отчества этого достойного человека.

Помню в Болгарии мои приятели из ГДР («нашей» Германии) откровенно нам, советским, завидовали: вам де для того, чтобы посмотреть мир не надо даже за пределы своего государства выезжать: и горы, и снега, и пустыни, и моря, и вулканы, и все четыре части света – всё своё! Наш Восток жил по своим понятиям. Ничего нельзя было сделать с его контрастами, веками складывавшимися отношениями между людьми и их общностями. Например, в Казахстане извечно было деление на три «жуза» - Северный, Центральный и Южный. Я уже забыл, который из них у казахов почитался самым крутым, однако в республиканское руководство мог пройти представитель только того, самого крутого «жуза», и никогда – двух других.

У узбеков, конечно, были свои исторические «пунктики», которые для меня обернулись кучей любопытных наблюдений.

Короче, мой первый визит, ещё до размещения в гостинице (каковое, кстати, было невозможно без этого визита), был к генерал-лейтенанту Саттарову. Генерал – он и в Африке генерал! Поэтому моё появление в его огромном кабинете сопровождалось множеством сложных церемониальных пассов, предписываемых Уставами и добрыми наставлениями старших товарищей, инструктировавшими меня перед выездом и, кстати, звонившими Его Высокопревосходительству. Однако уже второй мой прыжок и взмах шляпой с плюмажем генералом были оборваны самым добродушным образом.

- Э! Гость издалека – радость хозяину, садись, дорогой, будем чай пить. Как долетел? Как родители – здоровы? Дети есть? Ну ничего – ещё будут..! Как сам?

Я и ахнуть не успел, как был усажен за стол, а генерал уже наливал мне в пиалу горячего зелёного чая.

Почтенные френды, служившие в армии и милиции, вы поймёте мою ошарашенность. Сколько раз, и по каким случаям генералы нас потчевали чаем, да ещё интересовались - здоровы ли наши жёны, дети и родители.

Ухватив пиалу, я лихорадочно стал подыскивать какие-нибудь слова кроме «спасибо-спасибо-спасибо». Чай был без сахара, пить горячий напиток на жаре – было непривычно, но на втором глотке я почувствовал насколько это мудро и постепенно стал рассказывать, что меня привело сюда, на эту благословенную землю, к её мудрым правителям. Генерал кивал головой, когда я замолкал - задавал очередной вопрос и, наконец, когда я уже всё выложил, поднял трубку и спросил кого-то – ждут ли меня в гостинице. Ну, конечно же, оказалось, что уже ждут. Как же могло быть иначе в нашей стране, в которой командировочные спали на вокзалах или в креслах под бдительным оком тётеньки из рецепшн. Да… умели отцы-командиры, отправлявшие меня в дальний путь, звонить «куда надо»!

Ещё через полчаса я уже садился в газик приехавшего за мной подполковника милиции, на территории которого обретался дезертир Батыркаев и доставлен в гостиницу. В гостиничку, стало быть, был я доставлен. В номер с балконом, выходившим в сад, в котором цвели розы. Пахло там дивно… Короче – гюлистан, в натуре!

Слушайте, вот пишу сейчас это – самому не верится. Но каждая такая командировка у нас тщательно готовилась. Находились связи, напоминались старые услуги, просилось о небольшом одолжении. Действовала система. Кому – война, а кому – мать родна.

И стал я работать в Ташкенте.

Тот подполковник, что размещал меня по указанию генерала в гостинице, на следующий день «прикрепил» меня к своему следователю по имени Дадахан. Мне была вручена папка с документами, среди которых было объяснение лейтенанта Батыркаева, попавшего под какую-то региональную проверку, но не идентифицированного, как дезертира. По документам той папки я должен был уточнить план работы – кого допросить, что изъять, где затребовать подтверждение и т.п.

Дадахан, да живёт этот достойный человек долго и счастливо, совершенно против моей воли взял меня под свою плотную опеку, объяснив это деликатностью местных нравов. Он расследовал большое дело о хищении золотых изделий из некоей квартиры. При мне, открыв сейф, он стал извлекать золото – для осмотра (составление протокола) в присутствии оценщика. Серьги, браслеты, монисто, кулоны заняли весь стол, образовав горку в метр диаметром и 15 см высотой (по вершине конуса). Полдня каждый из нас занимался своими тараканами: он – золотом, а я – вызовом назавтра бригадира грузчиков станции Ташкент-сортировочная и других лиц.

Когда белое солнце пустыни замерло в зените, Дадахан сказал: «Юрий, заканчивай, поехали ко мне обедать». Я уже не сопротивлялся ничему. Усадив меня в свой «Москвич-412», Дадахан погнал его через город и тормознул у одного из духанов (точка «общепита»). Оттуда выскочил весьма колоритный хозяин – в халате с закатанными рукавами, тюбетейке и в сапогах. Перебросившись с Дадаханом парой фраз по-узбекски, он вынес нам огромную дыню и бумажный пакет. Я всё это принимал и раскладывал на заднем сиденье. Содержимое пакета – угадывалась бутылка – было, несмотря на жару, чуть ли не ледяным на ощупь. Это оказалось шампанское. Как-то в памяти не отложился факт ответной передачи денег, потому что я какое-то время был к обоим местным кадрам ж… то есть спиной. Поэтому официально посчитаем это, конечно же, покупкой.

С дыней и «шампиком» мы подкатили к особняку за высоким забором и въехали на двор. Из одноэтажного, простого на вид, но добротного дома вышла очень молодая женщина, держащая на руках младенца. Дадахан, которому было около 40 лет, представил мне свою жену, я раскланялся с хозяйкой и был заведён вовнутрь, в благословенную прохладу. Обед был уже готов, на столе уже стояла первая перемена. Дальше всё было, как у людей, после обеда мы вернулись на работу и продолжили – каждый о своём.

Ночью, ошеломлённый ароматом роз, наполняющим мой номер, я вышел на балкон. Темнота была южная, Как сейчас сказали бы – конкретная. В кустах свистели соловьи. Я смотрел на черной звёздное небо и дивился красоте этой земли. Сколько лет уж прошло, а ту ночь забыть не могу. Как же мы можем всё ломать и проматывать, что лишь в памяти остаются сказки Шахерезады. Но наши дети уже нам не поверят. А если показать им слайды, которыми тогда был заряжен мой «Зенит», у нас спросят: ну и как же вы это умудрились спустить в унитаз? М-дя…

Наутро, когда свежий Дадахан уже допрашивал хозяйку вчерашней кучи золота, каковое снова устилало толстым слоем его рабочий стол, ко мне пришёл бригадир грузчиков станции Ташкент-Сортировочная. Это был узбек лет пятидесяти, невысокий, но очень крепкий. Одет был так же, как давешний духанщик, только халат на нём был белый. И вот тут случился первый следственный ляп.
Мне надо было предъявить ему для опознания фотографию Батыркаева вместе с фотографиями двух других «лиц восточной национальности». Этими косоглазыми товарищами меня вчера в изобилии снабдил тот же Дадахан. Я изготовил кучу протоколов опознания с наклеенными фото. Но показывать эти фотографии можно было лишь после того, как опознающий будет допрошен об особых приметах, по которым он может опознать нужное лицо. То есть Уголовный процесс требует: сначала допрос и только потом опознание.

Заправив в дадахановскую пишмашинку «Москва» (жуткая штука) бланк протокола допроса, я начал действо:

- Скажите, когда впервые у Вас появился Батыркаев?
- Кто? – узбек поднял брови.
- Лейтенант Батыркаев, который от нас удрал, из Калининграда…
- Не знаю Батыркаева, грузчиков я нанимаю каждый день новых. Многие работают подолгу. Но фамилий их, даже имён – не знаю. У вас фотография есть?
- Фотография у меня есть, но показать Вам её я не могу, Вы сначала должны мне назвать приметы Батыркаева, по которым его сможете опознать.
- Какие приметы? – допрашиваемый никак не мог понять, чего это я валяю дурака и просто не показываю ему фотографию.
- Ну… он такой невысокий, - стал я подсказывать, - глаза у него узкие…
- Дорогой, - бригадир усмехнулся, - мы все тут невысокие с узкими глазами. Ты мне фотографию покажи…
- Да не могу я! А без фото не можете мне его описать?
- Которого? Их ко мне каждый день приходит работать 200 человек, все такие, как ты сказал.
Вот, блин, Закон! Дадахан, с улыбкой наблюдая мои идиотские поползновения соблюсти закон, наконец, сказал:
- Да покажи ты ему фотографию, он же так никогда не назовёт!
Вздохнув, я вытащил заготовленный бланк с наклеенными тремя фотографиями. Бригадир сходу ткнул кривым коричневым пальцем в Батыркаева:
- Этого парня я помню!
- Ф-фу! Расскажите о нём

И человек, которому перестали морочить голову, очень складно и последовательно рассказал мне и когда Батыркаев у него объявился и как себя вёл (хорошо) и где, с кем работал, когда исчез. Довольный донельзя, я тарахтел на разгвазданной пишмашинке со скоростью неспешно говорящего свидетеля. Так что, когда он окончил ответ на последний мой вопрос, я на втором уже листе машинописного текста ударил по клавише «точка».

Но вот протоколы мною фальсифицированы не были, и в деле - по отмеченному в них времени - на первом месте был протокол опознания, а на втором – протокол допроса свидетеля. И за это, вернувшись из командировки, я был выдрат «отцом-командиром» прокурором 11 гв.армии Иваном Ивановичем Жмайло, обозвавшим меня фальсификатором и нарушителем социалистической законности.
Ну, так, стало быть, допросил я того бригадира. Потом я просто таращился на то, как Дадахан перебирает золотые украшения, а потерпевшая, рыдая, называет время приобретения каждой вещи и цену. В основном, это были «подарки родни». Когда последний кусок золота был описан, подошло время обеда

- Юра, собирайся!

Я и не пытался отнекиваться. Домашняя еда – это то, что надо занюханному командировочному, чтобы не получить к 35 годам язву желудка.
На этот раз Дадахан привёз меня (с арбузом, виноградом и хорошим болгарским вином) к стандартной пятиэтажке. Мы поднялись в обычную квартиру, где нас встретила женщина в возрасте уже за 30. Мы снова через миг оказались за столом, и, улучив момент, я спросил хозяина:

- Кто она?
- Моя жена.
- Так… а вчера – кто была?
- Моя жена…
- Стоп, Дадахан, давай говорить снова. Кто эта?
- Юра, это – моя жена.
- А вчера?
- И вчера – моя жена.

А всё вино, будь оно проклято. Голова не воспринимала обычные вещи. Я слышал раньше краем уха о том, что на Востоке есть многожёнство, но впервые с ним столкнулся нос к носу. А годы-то были – семидесятые. Это сегодня – делай что хошь во славу Аллаха милостивого, милосердного, а тогда… как тогда. Дня через три (жёны у Дадахана к тому времени все кончились) тот же подполковник, что размещал меня в гостинице, появился у меня в номере и слёзно попросил отдать ему его оперативное дело на Батыркаева. Дело в том, что из тех материалов следовало, что милиция, выйдя на настоящего преступника, оного не разоблачила и не задержала. За это могли навалять. Я поупирался, пытался соврать, что дело де отослал в Калининград, но, сдавшись на уговоры, вытащил папку из чемодана и вернул хозяину. Меня потом и за это выдрали, что де не изобличил.

Пройдут 10 лет, и тот же Ташкент будет упоминаться в центральной прессе, как рассадник всего самого мафиозного, что можно только вообразить. Москва будет сваливать с большой больной головы на малые больные головы все свои проблемы. В Среднюю Азию ринутся мощные следственные группы. Генерал-лейтенант Саттаров будет снят с должности, В «Правде» появится громкая статья «Кобры над золотом», рассказывающая леденящие кровь истории о тот, как, оказывается - ах шельмецы! – жили «некоторые наши товарищи».

Всё начнётся красиво, как в кино. Вдруг в среде простых узбекских майоров милиции у одного майора взболтнёт эта, как её – совесть! И соберёт он вмиг неопровержимые улики против местных донов Карлеоне. И сядет в самолёт, чтобы лететь в Москву, чтобы только там найтить правду. В самолёте, натурально, кроме него будут женщины и дети. И секретов полный пОртфель. И вот когда самолёт начнёт разбег, на дальнем конце ВПП вдруг поднимется над землёй стальной трос, чтобы, значит, самолёту за него шассями зачопиться - и грохнуться в преужасным взрыве. И только мастерство пилотов, заметивших своевременно тот трос, предотвратит. И вот тогда всем в Москве стало всё ясно, и в Ташкент понеслась «конница Будённого-2»

Таким ли было истинное начало, другим ли – что вы от меня, читателя «Правды» хочите? Но в составе тех красных эскадронов помчался в Ташкент и мой начальник кафедры - полковник юстиции Владимир Петрович Антонов. Вот кто был настоящим энтузиастом нашего криминалистического ремесла! Теперь уже, братцы, будут не сказки, потому что начинаю излагать то, что обсуждалось и разбиралось на заседаниях нашей кафедры, закладывалось в учебные планы преподавания дисциплины курсантам, анализировалось на научно-практических междусобойчиках.

Обычно следственная бригада насчитывает 3-4 человека. Этого хватает, чтобы организованно перелопатить значительный материал. Московская бригада, выехавшая в Ташкент, насчитывала 50 человек следователей и сыскарей. Приехали, заслушали многих местных коллег, у которых тоже совесть быренько проснулась, расположились по кабинетам многих отделов и объявили, что возбуждены. Что возбуждены, значит, уголовные дела, будем, сталбыть, людишек на правёж ставить.

Тем, кто в историю права регулярно перед сном не читает, объясняю, что «правёж» - мудрое изобретение Русской правды, особенно практиковавшийся при Петре Великом. У нас же с доказательствами – всегда проблема. Вот что делать, когда персона А тычет пальцем в персону Б и орёт на весь Разбойный приказ, что тот – злодей! Но вот беда: Б тоже тычет перстом же в персону А и величает оговорщиком. И социальное положение примерно одинаково, и очевидных улик нетути. Вот тогда обоих привязывали к козлу (устройства такая из брёвнышек) и лупили кнутами нещадно. Пока либо А не начинал орать, что оговорил невинного человека, либо Б сознавался, что в самом деле учинил некое злочинство. То есть приводил этот струмент людей в чувство истинности. Это и был «правёж». Выкрикнутое на правеже вносилось в пытошные столбцы (протокол допроса подозреваемого по-нонешнему) и выносился справедливый приговор. Правда – красиво..?

Ну, стало быть, расселись важняки со следаками по присутственным местам, вздели на носы очки, обмакнули перья в чернильницы и воззрились строго на двери, в которые должны были войти первые кающиеся.
Ждали ребята, не ведающие ещё, что такое Восток, недолго. С первого же рабочего кающиеся заявители встали в очередь. И било этих заявителей многие сотни. В основном это были аксакалы с потрескавшейся от солнца и неусыпных трудов кожей, одетые в самое живописное тряпьё (см «Белое солнце пустыни»). Они наперебой желали сделать заявление, что тогда-то при таких-то обстоятельствах каждый из них дал участковому, мелкому чиновнику исполкома, слесарю ЖЭКа и другим таким же – взятку. Следственная группа в 50 спецов – мощное образование. Но людская масса, обрушившаяся на эту группу, было явлением тектонического порядка. Люди (старики) шли, шли и шли, и каждый уже с заготовленной бумажкой о явке с повинной, в которую вписаны фамилии и обстоятельства.
Это был ответ Востока бюрократии Центра. Вы там в Москве вбили друг другу в голову, что КАЖДОЕ преступление должно быть расследовано объективно, всесторонне и в кратчайший срок. Ну – вот вам работёнка! И не пугайтесь, ребята, завтра ещё столько же заявителей будет. И послезавтра, и каждый следующий день. К первому же вечеру оперативная группа взвыла всеми 50 головами. Перелопатить такую уйму работы не смогут все следователи СССР. Всё было понятно. Племена, тейпы, кланы, жузы – называйте как хотите – по указке с самого республиканского верха постановили: все деды должны стать «матросовыми», броситься на пулемёты и всякой мелочью прикрыть начальство. Ну и пошли послушные деды «садица в турма».

В Москве раздались истерические звонки: мы попались! И тут Москва, которую допекло нежелание чиновников средней руки и некоторых высших добровольно взять на себя вину Верховных, издала небывалый приказ: дела не возбуждать, дедов – в шею, искать главных закопёрщиков. И назвала поимённо – кого «искать».

Это было как выныривание подводной лодки из глубины на всём ходу на поверхность. Сбрасывая с себя тонны «воды», следственная группа, вылетела на слепящее солнце, грохнулась обратно и уже в надводном положении, не таясь понеслась точно к цели, аж бурун за кормой закипел до горизонта.

Пошли обыски – по наводкам. Особому шмону подвергся знаменитый Ташкентский «бидонвиль» - жуткий жилмассив, выстроенный из подручного материала – бидонов и картонных коробок, набитых глиной, в котором жило около 30 тысяч семей. Был в Ташкенте прекрасный центр, который показывали всяким там фиделям, эрихам и войцехам. И был этот самый бидонвиль, куда даже ясным днём чужому лучше не заходить. Следователь с бригадой заходил в строение (юрта? чум? хрен, короче, знает, как это назвать), пол у которого был земельный, в центре – очаг, над ним в крыше – дыра-дымоход. Ему кланялся «хозяин дома», предлагал дорогому гостю последний чай. В темноте за тряпками жались женщина с кучей тощих детей.

- Выдавай деньги!
- Вай, начальник, какие деньги? Смотри – как живём!
- Ну-ка – отойди…

На земляной пол жилища выливалось ведро воды, которая тут же всасывалась с каком-то одном, скажем, месте. Там копали и на свет божий появлялись упакованная в целлофановые пакеты аудиоаппаратура, всякие там сони и грюндики, трёхлитровые банки, в которых были наглухо закупорены толстенные пачки денег и иная тара – преимущественно с золотишком.

- Ну и чьё это?!!
- Моё, всё моё, начальник, Аллахом клянусь!
- Ты на своих голодных детей посмотри, миллионер грёбаный, на жену посмотри! Чьи деньги?
- Мои таньга, начальник! Сам наворовал, сам награбил, меня суди!
- Так, товарищи, фотографируем и описываем! А ты – собирайся.
- Уже собрался, начальник. В Сибирь повезешь?
- Иди ты в жопу со своей Сибирью! Допросим и - вечером дома будешь!

Так оно и было. Допрашивали такого для проформы и если он продолжал стоять на том, что «сам награбил», но не мог вразумительно назвать обстоятельств грабежа и потерпевшего – гнали взашей. Ибо в затылок рычала Москва: не отвлекайте, щучьи дети, ройте глыбже! Глыбже!! Рыли, в закрома следствия ссыпались золото и деньги, причём эти последние не просто в пачках, а в банковской упаковке. А потом пошли деньги в Гознаковской упаковке.

Восток, робяты, дело действительно тонкое! Взятки там давались с соблюдением своего особого, восточного, этикета. Это только участковому можно дать ПРОСТО ДЕНЬГИ. Он – мелкая сошка. А вот на уровне районного начальства мятыми, несвежими купюрами можно было не на шутку обидеть уважаемого человека. Для таких деньги брались в банках, не нарушая банковской упаковки: дескать, беру, дорогой и ручек не запачкай – почти никто к ним до тебя не прикасался. ПОЧТИ – кроме работников Гознака, который эти деньги печатал. Так вот, на самом высоком уровне деньги передавались в Гознаковской упаковке – только-только из-под пресса, машиной отпечатанные и машиной же упакованные. Умеют уважать начальство на Востоке, не то, что мы, сиволапые – гребём-с, как дают-с.

И вот тогда, когда пошли эти гознаковские штучки, полыхнуло по-серьёзному.

В один из дней в здание ОВД, в котором работала часть следственной бригады, ворвались некие буйные молодчики и дрекольем и канистрами с бензином. «Дежурку» нейтрализовали сразу. Стрелять не стреляли, но по всем кабинетам сразу пошёл погром. Били и посетителей и следаков и технических работников. Народ прыгал в окна (здание было двухэтажным). На рабочие столы и в сейфы с первыми протоколами по существу дела полился бензин. А затем рвануло пламя. Управа, как в своё время в Одессе у Бабеля, заполыхала сразу с четырёх концов. Дым встал чёрным грибом и потянулся в бездонное ярко-синее небо. Ну, тут уж налетели пожарные, милиция. Общественность появилась, раздались ахи, охи, требования найти. Ага, щас!

В общем, через какое-то время одно руководство республики сменили на совсем другое. А там и перестройка набрала обороты, и всё обвалилось. И началась уже иная история, с кровавой резнёй по-настоящему, с изгнанием турок-месхетинцев из Ферганской долины (кто под ножами уцелел) и прочим. Но это уже – за рамками «моего» Востока.

(с) vatsons
Окончание следует.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments