UPD: Иллюстрация к делу Батыркаева. 1977 год. Девочки - узбечки.
http://vatsons.livejournal.com/17676.html?mode=reply
UPD2 Работа по делу Батыркаева. Лето 1977 года. Узбекистан - Таджикистан
http://vatsons.livejournal.com/18127.html?mode=reply
Часть V. «Восток – дело тонкое»
Сохранив, как мог-с лицо, расставшись с играющей зажигалкой, я оказался на борту ТУ-154 рейса Москва-Ташкент. Авиатехника в те времена была сплошь вся новая, профессия пилотов – самая романтическая, сервис в самолётах – нам, неизбалованным сервисом вообще - казался вершиной всего возможного. Короче, летать было сплошным удовольствием, ну, нисколечко не страшно, не то, что сегодня. И даже турбуленции в природе не существовало. Это её потом всезнающие журналюги… накаркали. Вот и разглядывал я через иллюминатор чёрт-те-откуда родной Союз, а голос стюардессы вещал, что наш полёт происходит на высоте 12 тысяч метров и со скоростью тысяча километров в час. Волга, которую я ни разу так и не увидел вживую, опять проплыла внизу тонюсенькой верёвочкой.
Ташкент встретил меня 45-градусной жарой, которая при тамошней 45-процентной влажности совершенно не чувствовалась. Я во все глаза пялился на местный колорит: коричневого цвета народ, бочки с газированной водой на каждом шагу, сады и арыки, манты (огромадные пельмени), которые тут и там предлагали на улицах. Я пил и ел, удивляясь – почему не тянет в тулик. Потом мне объяснили, что при такой влажности жидкость тут же выходит потом. Короче, сопровождаемый чудесами физиологии, я топал к Ташкентскому Управлению внутренних дел. По плану командировки, мой первый, согласованный с руководством визит, был к самому начальнику УВД генерал-лейтенанту милиции товарищу Саттарову. Жаль, не помню имени – отчества этого достойного человека.
Помню в Болгарии мои приятели из ГДР («нашей» Германии) откровенно нам, советским, завидовали: вам де для того, чтобы посмотреть мир не надо даже за пределы своего государства выезжать: и горы, и снега, и пустыни, и моря, и вулканы, и все четыре части света – всё своё! Наш Восток жил по своим понятиям. Ничего нельзя было сделать с его контрастами, веками складывавшимися отношениями между людьми и их общностями. Например, в Казахстане извечно было деление на три «жуза» - Северный, Центральный и Южный. Я уже забыл, который из них у казахов почитался самым крутым, однако в республиканское руководство мог пройти представитель только того, самого крутого «жуза», и никогда – двух других.
У узбеков, конечно, были свои исторические «пунктики», которые для меня обернулись кучей любопытных наблюдений.
Короче, мой первый визит, ещё до размещения в гостинице (каковое, кстати, было невозможно без этого визита), был к генерал-лейтенанту Саттарову. Генерал – он и в Африке генерал! Поэтому моё появление в его огромном кабинете сопровождалось множеством сложных церемониальных пассов, предписываемых Уставами и добрыми наставлениями старших товарищей, инструктировавшими меня перед выездом и, кстати, звонившими Его Высокопревосходительству. Однако уже второй мой прыжок и взмах шляпой с плюмажем генералом были оборваны самым добродушным образом.
- Э! Гость издалека – радость хозяину, садись, дорогой, будем чай пить. Как долетел? Как родители – здоровы? Дети есть? Ну ничего – ещё будут..! Как сам?
Я и ахнуть не успел, как был усажен за стол, а генерал уже наливал мне в пиалу горячего зелёного чая.
Почтенные френды, служившие в армии и милиции, вы поймёте мою ошарашенность. Сколько раз, и по каким случаям генералы нас потчевали чаем, да ещё интересовались - здоровы ли наши жёны, дети и родители.
Ухватив пиалу, я лихорадочно стал подыскивать какие-нибудь слова кроме «спасибо-спасибо-спасибо». Чай был без сахара, пить горячий напиток на жаре – было непривычно, но на втором глотке я почувствовал насколько это мудро и постепенно стал рассказывать, что меня привело сюда, на эту благословенную землю, к её мудрым правителям. Генерал кивал головой, когда я замолкал - задавал очередной вопрос и, наконец, когда я уже всё выложил, поднял трубку и спросил кого-то – ждут ли меня в гостинице. Ну, конечно же, оказалось, что уже ждут. Как же могло быть иначе в нашей стране, в которой командировочные спали на вокзалах или в креслах под бдительным оком тётеньки из рецепшн. Да… умели отцы-командиры, отправлявшие меня в дальний путь, звонить «куда надо»!
Ещё через полчаса я уже садился в газик приехавшего за мной подполковника милиции, на территории которого обретался дезертир Батыркаев и доставлен в гостиницу. В гостиничку, стало быть, был я доставлен. В номер с балконом, выходившим в сад, в котором цвели розы. Пахло там дивно… Короче – гюлистан, в натуре!
Слушайте, вот пишу сейчас это – самому не верится. Но каждая такая командировка у нас тщательно готовилась. Находились связи, напоминались старые услуги, просилось о небольшом одолжении. Действовала система. Кому – война, а кому – мать родна.
И стал я работать в Ташкенте.
Тот подполковник, что размещал меня по указанию генерала в гостинице, на следующий день «прикрепил» меня к своему следователю по имени Дадахан. Мне была вручена папка с документами, среди которых было объяснение лейтенанта Батыркаева, попавшего под какую-то региональную проверку, но не идентифицированного, как дезертира. По документам той папки я должен был уточнить план работы – кого допросить, что изъять, где затребовать подтверждение и т.п.
Дадахан, да живёт этот достойный человек долго и счастливо, совершенно против моей воли взял меня под свою плотную опеку, объяснив это деликатностью местных нравов. Он расследовал большое дело о хищении золотых изделий из некоей квартиры. При мне, открыв сейф, он стал извлекать золото – для осмотра (составление протокола) в присутствии оценщика. Серьги, браслеты, монисто, кулоны заняли весь стол, образовав горку в метр диаметром и 15 см высотой (по вершине конуса). Полдня каждый из нас занимался своими тараканами: он – золотом, а я – вызовом назавтра бригадира грузчиков станции Ташкент-сортировочная и других лиц.
Когда белое солнце пустыни замерло в зените, Дадахан сказал: «Юрий, заканчивай, поехали ко мне обедать». Я уже не сопротивлялся ничему. Усадив меня в свой «Москвич-412», Дадахан погнал его через город и тормознул у одного из духанов (точка «общепита»). Оттуда выскочил весьма колоритный хозяин – в халате с закатанными рукавами, тюбетейке и в сапогах. Перебросившись с Дадаханом парой фраз по-узбекски, он вынес нам огромную дыню и бумажный пакет. Я всё это принимал и раскладывал на заднем сиденье. Содержимое пакета – угадывалась бутылка – было, несмотря на жару, чуть ли не ледяным на ощупь. Это оказалось шампанское. Как-то в памяти не отложился факт ответной передачи денег, потому что я какое-то время был к обоим местным кадрам ж… то есть спиной. Поэтому официально посчитаем это, конечно же, покупкой.
С дыней и «шампиком» мы подкатили к особняку за высоким забором и въехали на двор. Из одноэтажного, простого на вид, но добротного дома вышла очень молодая женщина, держащая на руках младенца. Дадахан, которому было около 40 лет, представил мне свою жену, я раскланялся с хозяйкой и был заведён вовнутрь, в благословенную прохладу. Обед был уже готов, на столе уже стояла первая перемена. Дальше всё было, как у людей, после обеда мы вернулись на работу и продолжили – каждый о своём.
Ночью, ошеломлённый ароматом роз, наполняющим мой номер, я вышел на балкон. Темнота была южная, Как сейчас сказали бы – конкретная. В кустах свистели соловьи. Я смотрел на черной звёздное небо и дивился красоте этой земли. Сколько лет уж прошло, а ту ночь забыть не могу. Как же мы можем всё ломать и проматывать, что лишь в памяти остаются сказки Шахерезады. Но наши дети уже нам не поверят. А если показать им слайды, которыми тогда был заряжен мой «Зенит», у нас спросят: ну и как же вы это умудрились спустить в унитаз? М-дя…
Наутро, когда свежий Дадахан уже допрашивал хозяйку вчерашней кучи золота, каковое снова устилало толстым слоем его рабочий стол, ко мне пришёл бригадир грузчиков станции Ташкент-Сортировочная. Это был узбек лет пятидесяти, невысокий, но очень крепкий. Одет был так же, как давешний духанщик, только халат на нём был белый. И вот тут случился первый следственный ляп.
Мне надо было предъявить ему для опознания фотографию Батыркаева вместе с фотографиями двух других «лиц восточной национальности». Этими косоглазыми товарищами меня вчера в изобилии снабдил тот же Дадахан. Я изготовил кучу протоколов опознания с наклеенными фото. Но показывать эти фотографии можно было лишь после того, как опознающий будет допрошен об особых приметах, по которым он может опознать нужное лицо. То есть Уголовный процесс требует: сначала допрос и только потом опознание.
Заправив в дадахановскую пишмашинку «Москва» (жуткая штука) бланк протокола допроса, я начал действо:
- Скажите, когда впервые у Вас появился Батыркаев?
- Кто? – узбек поднял брови.
- Лейтенант Батыркаев, который от нас удрал, из Калининграда…
- Не знаю Батыркаева, грузчиков я нанимаю каждый день новых. Многие работают подолгу. Но фамилий их, даже имён – не знаю. У вас фотография есть?
- Фотография у меня есть, но показать Вам её я не могу, Вы сначала должны мне назвать приметы Батыркаева, по которым его сможете опознать.
- Какие приметы? – допрашиваемый никак не мог понять, чего это я валяю дурака и просто не показываю ему фотографию.
- Ну… он такой невысокий, - стал я подсказывать, - глаза у него узкие…
- Дорогой, - бригадир усмехнулся, - мы все тут невысокие с узкими глазами. Ты мне фотографию покажи…
- Да не могу я! А без фото не можете мне его описать?
- Которого? Их ко мне каждый день приходит работать 200 человек, все такие, как ты сказал.
Вот, блин, Закон! Дадахан, с улыбкой наблюдая мои идиотские поползновения соблюсти закон, наконец, сказал:
- Да покажи ты ему фотографию, он же так никогда не назовёт!
Вздохнув, я вытащил заготовленный бланк с наклеенными тремя фотографиями. Бригадир сходу ткнул кривым коричневым пальцем в Батыркаева:
- Этого парня я помню!
- Ф-фу! Расскажите о нём
И человек, которому перестали морочить голову, очень складно и последовательно рассказал мне и когда Батыркаев у него объявился и как себя вёл (хорошо) и где, с кем работал, когда исчез. Довольный донельзя, я тарахтел на разгвазданной пишмашинке со скоростью неспешно говорящего свидетеля. Так что, когда он окончил ответ на последний мой вопрос, я на втором уже листе машинописного текста ударил по клавише «точка».
Но вот протоколы мною фальсифицированы не были, и в деле - по отмеченному в них времени - на первом месте был протокол опознания, а на втором – протокол допроса свидетеля. И за это, вернувшись из командировки, я был выдрат «отцом-командиром» прокурором 11 гв.армии Иваном Ивановичем Жмайло, обозвавшим меня фальсификатором и нарушителем социалистической законности.
Ну, так, стало быть, допросил я того бригадира. Потом я просто таращился на то, как Дадахан перебирает золотые украшения, а потерпевшая, рыдая, называет время приобретения каждой вещи и цену. В основном, это были «подарки родни». Когда последний кусок золота был описан, подошло время обеда
- Юра, собирайся!
Я и не пытался отнекиваться. Домашняя еда – это то, что надо занюханному командировочному, чтобы не получить к 35 годам язву желудка.
На этот раз Дадахан привёз меня (с арбузом, виноградом и хорошим болгарским вином) к стандартной пятиэтажке. Мы поднялись в обычную квартиру, где нас встретила женщина в возрасте уже за 30. Мы снова через миг оказались за столом, и, улучив момент, я спросил хозяина:
- Кто она?
- Моя жена.
- Так… а вчера – кто была?
- Моя жена…
- Стоп, Дадахан, давай говорить снова. Кто эта?
- Юра, это – моя жена.
- А вчера?
- И вчера – моя жена.
А всё вино, будь оно проклято. Голова не воспринимала обычные вещи. Я слышал раньше краем уха о том, что на Востоке есть многожёнство, но впервые с ним столкнулся нос к носу. А годы-то были – семидесятые. Это сегодня – делай что хошь во славу Аллаха милостивого, милосердного, а тогда… как тогда. Дня через три (жёны у Дадахана к тому времени все кончились) тот же подполковник, что размещал меня в гостинице, появился у меня в номере и слёзно попросил отдать ему его оперативное дело на Батыркаева. Дело в том, что из тех материалов следовало, что милиция, выйдя на настоящего преступника, оного не разоблачила и не задержала. За это могли навалять. Я поупирался, пытался соврать, что дело де отослал в Калининград, но, сдавшись на уговоры, вытащил папку из чемодана и вернул хозяину. Меня потом и за это выдрали, что де не изобличил.
Пройдут 10 лет, и тот же Ташкент будет упоминаться в центральной прессе, как рассадник всего самого мафиозного, что можно только вообразить. Москва будет сваливать с большой больной головы на малые больные головы все свои проблемы. В Среднюю Азию ринутся мощные следственные группы. Генерал-лейтенант Саттаров будет снят с должности, В «Правде» появится громкая статья «Кобры над золотом», рассказывающая леденящие кровь истории о тот, как, оказывается - ах шельмецы! – жили «некоторые наши товарищи».
Всё начнётся красиво, как в кино. Вдруг в среде простых узбекских майоров милиции у одного майора взболтнёт эта, как её – совесть! И соберёт он вмиг неопровержимые улики против местных донов Карлеоне. И сядет в самолёт, чтобы лететь в Москву, чтобы только там найтить правду. В самолёте, натурально, кроме него будут женщины и дети. И секретов полный пОртфель. И вот когда самолёт начнёт разбег, на дальнем конце ВПП вдруг поднимется над землёй стальной трос, чтобы, значит, самолёту за него шассями зачопиться - и грохнуться в преужасным взрыве. И только мастерство пилотов, заметивших своевременно тот трос, предотвратит. И вот тогда всем в Москве стало всё ясно, и в Ташкент понеслась «конница Будённого-2»
Таким ли было истинное начало, другим ли – что вы от меня, читателя «Правды» хочите? Но в составе тех красных эскадронов помчался в Ташкент и мой начальник кафедры - полковник юстиции Владимир Петрович Антонов. Вот кто был настоящим энтузиастом нашего криминалистического ремесла! Теперь уже, братцы, будут не сказки, потому что начинаю излагать то, что обсуждалось и разбиралось на заседаниях нашей кафедры, закладывалось в учебные планы преподавания дисциплины курсантам, анализировалось на научно-практических междусобойчиках.
Обычно следственная бригада насчитывает 3-4 человека. Этого хватает, чтобы организованно перелопатить значительный материал. Московская бригада, выехавшая в Ташкент, насчитывала 50 человек следователей и сыскарей. Приехали, заслушали многих местных коллег, у которых тоже совесть быренько проснулась, расположились по кабинетам многих отделов и объявили, что возбуждены. Что возбуждены, значит, уголовные дела, будем, сталбыть, людишек на правёж ставить.
Тем, кто в историю права регулярно перед сном не читает, объясняю, что «правёж» - мудрое изобретение Русской правды, особенно практиковавшийся при Петре Великом. У нас же с доказательствами – всегда проблема. Вот что делать, когда персона А тычет пальцем в персону Б и орёт на весь Разбойный приказ, что тот – злодей! Но вот беда: Б тоже тычет перстом же в персону А и величает оговорщиком. И социальное положение примерно одинаково, и очевидных улик нетути. Вот тогда обоих привязывали к козлу (устройства такая из брёвнышек) и лупили кнутами нещадно. Пока либо А не начинал орать, что оговорил невинного человека, либо Б сознавался, что в самом деле учинил некое злочинство. То есть приводил этот струмент людей в чувство истинности. Это и был «правёж». Выкрикнутое на правеже вносилось в пытошные столбцы (протокол допроса подозреваемого по-нонешнему) и выносился справедливый приговор. Правда – красиво..?
Ну, стало быть, расселись важняки со следаками по присутственным местам, вздели на носы очки, обмакнули перья в чернильницы и воззрились строго на двери, в которые должны были войти первые кающиеся.
Ждали ребята, не ведающие ещё, что такое Восток, недолго. С первого же рабочего кающиеся заявители встали в очередь. И било этих заявителей многие сотни. В основном это были аксакалы с потрескавшейся от солнца и неусыпных трудов кожей, одетые в самое живописное тряпьё (см «Белое солнце пустыни»). Они наперебой желали сделать заявление, что тогда-то при таких-то обстоятельствах каждый из них дал участковому, мелкому чиновнику исполкома, слесарю ЖЭКа и другим таким же – взятку. Следственная группа в 50 спецов – мощное образование. Но людская масса, обрушившаяся на эту группу, было явлением тектонического порядка. Люди (старики) шли, шли и шли, и каждый уже с заготовленной бумажкой о явке с повинной, в которую вписаны фамилии и обстоятельства.
Это был ответ Востока бюрократии Центра. Вы там в Москве вбили друг другу в голову, что КАЖДОЕ преступление должно быть расследовано объективно, всесторонне и в кратчайший срок. Ну – вот вам работёнка! И не пугайтесь, ребята, завтра ещё столько же заявителей будет. И послезавтра, и каждый следующий день. К первому же вечеру оперативная группа взвыла всеми 50 головами. Перелопатить такую уйму работы не смогут все следователи СССР. Всё было понятно. Племена, тейпы, кланы, жузы – называйте как хотите – по указке с самого республиканского верха постановили: все деды должны стать «матросовыми», броситься на пулемёты и всякой мелочью прикрыть начальство. Ну и пошли послушные деды «садица в турма».
В Москве раздались истерические звонки: мы попались! И тут Москва, которую допекло нежелание чиновников средней руки и некоторых высших добровольно взять на себя вину Верховных, издала небывалый приказ: дела не возбуждать, дедов – в шею, искать главных закопёрщиков. И назвала поимённо – кого «искать».
Это было как выныривание подводной лодки из глубины на всём ходу на поверхность. Сбрасывая с себя тонны «воды», следственная группа, вылетела на слепящее солнце, грохнулась обратно и уже в надводном положении, не таясь понеслась точно к цели, аж бурун за кормой закипел до горизонта.
Пошли обыски – по наводкам. Особому шмону подвергся знаменитый Ташкентский «бидонвиль» - жуткий жилмассив, выстроенный из подручного материала – бидонов и картонных коробок, набитых глиной, в котором жило около 30 тысяч семей. Был в Ташкенте прекрасный центр, который показывали всяким там фиделям, эрихам и войцехам. И был этот самый бидонвиль, куда даже ясным днём чужому лучше не заходить. Следователь с бригадой заходил в строение (юрта? чум? хрен, короче, знает, как это назвать), пол у которого был земельный, в центре – очаг, над ним в крыше – дыра-дымоход. Ему кланялся «хозяин дома», предлагал дорогому гостю последний чай. В темноте за тряпками жались женщина с кучей тощих детей.
- Выдавай деньги!
- Вай, начальник, какие деньги? Смотри – как живём!
- Ну-ка – отойди…
На земляной пол жилища выливалось ведро воды, которая тут же всасывалась с каком-то одном, скажем, месте. Там копали и на свет божий появлялись упакованная в целлофановые пакеты аудиоаппаратура, всякие там сони и грюндики, трёхлитровые банки, в которых были наглухо закупорены толстенные пачки денег и иная тара – преимущественно с золотишком.
- Ну и чьё это?!!
- Моё, всё моё, начальник, Аллахом клянусь!
- Ты на своих голодных детей посмотри, миллионер грёбаный, на жену посмотри! Чьи деньги?
- Мои таньга, начальник! Сам наворовал, сам награбил, меня суди!
- Так, товарищи, фотографируем и описываем! А ты – собирайся.
- Уже собрался, начальник. В Сибирь повезешь?
- Иди ты в жопу со своей Сибирью! Допросим и - вечером дома будешь!
Так оно и было. Допрашивали такого для проформы и если он продолжал стоять на том, что «сам награбил», но не мог вразумительно назвать обстоятельств грабежа и потерпевшего – гнали взашей. Ибо в затылок рычала Москва: не отвлекайте, щучьи дети, ройте глыбже! Глыбже!! Рыли, в закрома следствия ссыпались золото и деньги, причём эти последние не просто в пачках, а в банковской упаковке. А потом пошли деньги в Гознаковской упаковке.
Восток, робяты, дело действительно тонкое! Взятки там давались с соблюдением своего особого, восточного, этикета. Это только участковому можно дать ПРОСТО ДЕНЬГИ. Он – мелкая сошка. А вот на уровне районного начальства мятыми, несвежими купюрами можно было не на шутку обидеть уважаемого человека. Для таких деньги брались в банках, не нарушая банковской упаковки: дескать, беру, дорогой и ручек не запачкай – почти никто к ним до тебя не прикасался. ПОЧТИ – кроме работников Гознака, который эти деньги печатал. Так вот, на самом высоком уровне деньги передавались в Гознаковской упаковке – только-только из-под пресса, машиной отпечатанные и машиной же упакованные. Умеют уважать начальство на Востоке, не то, что мы, сиволапые – гребём-с, как дают-с.
И вот тогда, когда пошли эти гознаковские штучки, полыхнуло по-серьёзному.
В один из дней в здание ОВД, в котором работала часть следственной бригады, ворвались некие буйные молодчики и дрекольем и канистрами с бензином. «Дежурку» нейтрализовали сразу. Стрелять не стреляли, но по всем кабинетам сразу пошёл погром. Били и посетителей и следаков и технических работников. Народ прыгал в окна (здание было двухэтажным). На рабочие столы и в сейфы с первыми протоколами по существу дела полился бензин. А затем рвануло пламя. Управа, как в своё время в Одессе у Бабеля, заполыхала сразу с четырёх концов. Дым встал чёрным грибом и потянулся в бездонное ярко-синее небо. Ну, тут уж налетели пожарные, милиция. Общественность появилась, раздались ахи, охи, требования найти. Ага, щас!
В общем, через какое-то время одно руководство республики сменили на совсем другое. А там и перестройка набрала обороты, и всё обвалилось. И началась уже иная история, с кровавой резнёй по-настоящему, с изгнанием турок-месхетинцев из Ферганской долины (кто под ножами уцелел) и прочим. Но это уже – за рамками «моего» Востока.
(с)
vatsonsОкончание следует.